logobanner01logo
 
Расширенный поиск
Зарегистрированные пользователи
Имя пользователя:
Пароль:

Автоматически входить при следующем посещении

Случайная фотография

?????? ?????
?????? ?????

Valery
Личные страницы:
 
Библиотека - это общее название раздела, где собраны ссылки на
литературу о натюрмортах, интересные статьи и интернет-галереи. Список ссылок постоянно пополняется. Если у вас есть свои находки, поделитесь с нами, мы разместим их здесь, предварительно заручившись разрешением авторов или владельцев.

Library is a general name of the section where useful links on books, articles and internet galleries of still lifes are collected. This list will be enlarged. If you know some useful links devoted to this genre of photography, you can share it with us, and we'll enter these links in our list after we get a permission of the owner.
   
     
Artikel: Сергей Шапочкин. "Почему насекомые? " ПроФото № 6. 2005 г.
 
Почему Насекомые?
(Попытка автора оправдаться в содеянном)
 
 
“…Все, что Вы скажите,
может быть использовано против Вас”
Из уголовного права
.
 
   
Наверное, для любого творческого процесса – и художественная фотография не исключение – характерны не только внезапные озарения, более или менее продолжительные периоды вдохновения и творческой активности, но и постоянные сомнения. Если все же фотограф лишен сомнений и терзаний, то, видимо, он занимается не художественной фотографией. Работая над серией не совсем обычных натюрмортов, автор также не избежал сомнений. И предвидя неизбежные вопросы зрительской аудитории, а может даже и непонимание (надеюсь, все же у меньшей её части), и, не претендуя на истину в последней инстанции, попытался сам высказаться в свою защиту.

Итак, почему насекомые? Ну, бабочки – это еще можно понять: они изящны, красивы самой законченной, без изъяна, совершенной (но, увы, недолговечной) женской красотой. Поражаешься порою, разглядывая их. И на ум в очередной раз приходит неновая мысль: в таком малом тельце и двух полупрозрачных крылах сублимирована вся красота и гармония мироздания – ну почему бы и не запечатлеть ее на снимке?
А вот жуки, к которым мы испытываем инстинктивную брезгливость и неприязнь, да еще увеличенные на листе бумаги… какие эстетические чувства (кроме упомянутых выше) они вызовут у зрителя? К тому же снимки явно не предназначены для иллюстрированного издания по энтомологии. И если женщина не обидится сравнению с бабочкой и воспримет это даже как комплимент, то кому, скажите, понравится, если его назовут жуком? Они, конечно, мертвые, соответственно традициям классического натюрморта. Но, будучи мертвыми, претендуют на роли живых. А это уж никуда не годится – с точки зрения ревнителей чистоты жанра. Подождите, там еще и осы, и ящерицы, и аквариумные рыбки (они то уж точно живые).
 
 


Ну, это совсем ни в какие ворота. И этот фото-коктейль называется натюрмортом? Ну-ка объясните нам, неискушенным зрителям, простым и доступным, желательно, не перегруженным заумными эстетскими словечками, языком, что же вы хотели этими снимками сказать?

Попробую, хоть это будет и непросто. Обычно самое расхожее обвинение автору – желание следовать моде: потворствовать сиюминутным настроениям в ущерб более благородным и непреходящим идеалам. Снимки – как вещественные доказательства. Да, наверное, это в какой-то степени и дань моде. Как тут не вспомнить литераторов, фамилии которых у всех на слуху: это и Виктор Пелевин с его порою остросатирическими, а чаще – грустно-лирическими аналогиями между нашей, человеческой жизнью и жизнью бессловесных тварей (“Жизнь насекомых”); и Дмитрий Липскеров, дающий надежду, что всё живое не обязательно перетекает в мертвое, а осознанное – в бессознательное, и что очень может быть мы, люди, бесконечны в своих вариациях (“Пространство Готлиба”, ”Последний сон разума”). Ну что ж, пожалуй, нет ничего зазорного в том, что порой именно литература толкает фотографа на поиск новых визуальных форм. Хотя некоторые из этих книг я прочитал уже после того, как начал работу над своим циклом натюрмортов (все же рискну эти снимки так обозначить).
Пусть это назовут данью моде. Только тогда хочется напомнить о “модных” в Древней Греции баснях Эзопа, где в насекомых и животных угадывались плохие и хорошие люди. Они говорили человеческими голосами. Возможно, каких-то ценителей классической литературы такая вольность автора и возмущала…
Да, еще в советское время в школе “проходили” Крылова. Помните, “Стрекоза и муравей”? Даже есть такой термин – антропоморфизм. Это когда автор в полете творческой фантазии приписывает братьям нашим меньшим человеческие черты. А страсть В.Набокова к коллекционированию бабочек? А бабочки в творчестве И. Бунина:

 
  «…И так же будет залетать
Цветная бабочка в шелку,
Порхать, шуршать и трепетать
По голубому потолку.»
 
 
На этом экскурс в литературу закончим. В современной живописи также можно привести примеры необычных метаморфоз. Опять же, кто на слуху: Каменев, Н.Сафронов, – с их явно не классической трактовкой женского образа в некоторых полотнах. И насчет чистоты жанра: современное изобразительное искусство довольно демократично подходит к этому вопросу. Эклектичность, широта взглядов, неограниченный (точнее – ограниченный только хорошим вкусом автора) выбор средств в попытках выразить себя. И мы становимся свидетелями того факта, что в фотографический натюрморт пришло и движение, и живые элементы. “Тихая жизнь вещей” отходит в прошлое. И не только благодаря рекламной фотографии (посмотрите на яркие рекламные щиты, полистайте модные, глянцевые журналы), где вещи совершают самые невероятные движения, а неживое – оживает. Но и в художественной фотографии. Движение, головокружительное, не дающее опомниться, есть одна из основных черт современной жизни, - и потому оно должно быть – и непременно есть – в фотографии. Если фотографический натюрморт когда-то считался второстепенным жанром, упражнением для работы со светом, тренингом перед решением более серьезных творческих задач, то сейчас он стал довольно частым гостем на художественных выставках.
Натюрморт привлекает меня именно своими широкими возможностями в реализации авторской фантазии, создании визуальных конструкций собственных идей, когда ты и идейный вдохновитель, и творец, и строитель, и инструмент фиксации построенного на листе фотобумаги.

 
 
Натюрморт ли это? Полагаю, что это натюрморт. И в нем и бабочки, и жуки, и рыбки, и пауки, и ящерицы, и… даже не знаю, кто ещё появится. Хочется показать не только «предметы, согретые теплотой человеческих рук», а посредством расстановки на съемочном столе (словно на театральной сцене) различных элементов-«актеров» будущего снимка-“действа”, рассказать какие-то истории… порой немного детские. У меня есть снимок, где пятилетний мальчик (он “играет” меня в том возрасте) рассматривает книжку “Муха Цокотуха” К.Чуковского, изданную в 1934 году. А на потрепанных пожелтевших страницах жуки-скарабеи катят монетку, оса карабкается по кусочку сахара, кузнечик норовит оттолкнуться лапками и улететь. Когда-то это была книжка моей мамы, потом ее листали мы с братом; может быть, в тот момент (лет сорок назад) я также представлял, как персонажи вдруг оживут. Пусть эта картинка в чем-то ущербна, а насекомые только кажутся живыми… Истории немного причудливые, не прочитываемые в лоб, немного эзоповские. Так хочется чего-то необычного, чем дольше живешь – тем сильнее хочется.

“Сама природа так избыточно полна порождений, готовых вот-вот переплеснуться в колдовство, двусмысленных причуд, завуалированных, неопределенных намеков…”
Томас Манн.


Но как запечатлеть ирреальную составляющую жизни, – если, конечно, веришь в её существование, – фотографическими средствами? Как превзойти фотографическую объективность, когда на снимке всегда именно то, что и было перед объективом в момент съемки (компьютерные монтажи и другие ухищрения правилами игры запрещены).

 
 
 
Весьма непростая задача для жанра фотографического натюрморта. Но если обратиться к другим областям искусства: в литературе существует направление магический реализм. Ярким примером может служить “Сто лет одиночества” Маркеса, описывающий жизнь, в которой реальное и фантастическое постоянно переплетаются самым причудливым образом. Автор погружает читателя в эту странную жизнь маленького городка Маконодо, заставляет сначала поверить в реальность всего магического, происходящего в жизни героев романа, а затем поверить и в магию жизни вообще.
Это можно расценить как «преступление» против фотографической точности и объективности – попытку перенести стиль Магического Реализма в жанр фотографического натюрморта. Пусть это будет Магический Фотореализм, если угодно, – когда на предметном столике расставляются различные предметы (возможно не традиционно натюрмортные, но вполне реальные, не магические), ставится свет, производится съемка. Обработка пленки, печать и последующая обработка снимка (но только не фотомонтаж), а на конечном отпечатке будет все же не совсем то, что было перед объективом в момент съемки. В результате взаимодействия пока не объяснимых наукой полей (да простят меня за эту вольность приверженцы всего рационального) фотографируемых предметов и сознания зрителя на снимке будет некая новая реальность, которая намного глубже видимой части. Вспомните попытки Хосе Аркадия Буэндиа из “Сто лет одиночества” с помощью дагерротипа получить неопровержимое подтверждение существования Бога. Жаль, что все эти дагерротипы были погребены под слоями песка безжалостным ураганом, сметающим с земли несчастный городишко. Вдруг на какой- нибудь платине со временем проявился Его лик?
Все представленные здесь фотографии выполнены в технике выборочного тонирования и ручной раскраски. В наш цифровой век для многих людей, имеющих то или иное отношение к фотографии, такой способ получения изображений нуждается в пояснениях. А потому, объективно, это черно-белые фотографии, напечатанные с традиционной черно-белой 60мм пленки на фотобумагу (тоже вполне обычную, на баритовой основе), которые в дальнейшем подвергались выборочному традиционному химическому тонированию в сепию, и затем раскрашивались вручную красками для батика. И вновь сторонники “чистоты” фотографии углядят в такой технике недопустимое “нарушение” жанра. Под жанром имеется в виду фотография как вид изобразительного искусства со своими характерными выразительными средствами. Остановись автор на первой… даже на второй стадии описанного выше процесса – и все было бы нормально. «Зачем же краски, когда достаточно серебра эмульсии и баритовой основы отпечатка?» – возмутятся консерваторы. «Зачем же краски? – веско заметят пользователи всемогущего Photoshop’a, – зачем «париться» с химическими растворами и красками, когда есть он – новый бог фотографии XXI века?»

 
   
Чтобы как-то оправдать автора в глазах тех и других, обратимся к истории. В 1974 году знаменитый Анри Картье-Брессон (его имя, бесспорно, стоит первым в списке самых известных фотографов 20-го века), отложив в сторону свою «лейку», всерьез занялся рисованием и живописью. Зачем? Сам он как-то заметил по этому поводу: «Фотография - это мгновенное действие, живопись – это медитация». Видимо, наступает время (возможно, возраст), когда художник начинает испытывать потребность в неспешных размышлениях о сугубо личном и обо всем в жизни, потребность глубже проникнуть в суть вещей. И краткого мгновения нажатия на кнопку аппарата ему кажется для этого уже не достаточно.
Конечно, Картье-Брессона критиковали за измену фотографии. И хотя для всех он навсегда останется великим фотографом, кто знает, что для него было дороже в конце жизненного пути: фотографии или рисунки?
Можно вспомнить еще один «курьезный случай»: в середине 90-х годов XIX века известный живописец Эдгар Дега (ему было уже шестьдесят, и его картины были признаны публикой) обратился к фототворчеству. За короткий период ему удалось создать коллекцию снимков, поражающих своей таинственностью и несоответствием фотографическим канонам того времени.
Главный вывод из приведенных выше историй: художник свободен сказать то и так, что и как он считает нужным.
Автор представленных фотографий не считает себя ни великим фотографом, ни тем более живописцем.

 
 
Выбор техники ручной раскраски определяется стремлением сделать каждую работу более личной, больше «вложить себя» в каждый лист в течение более длительного процесса изготовления конечного отпечатка. Краткий момент нажатия на кнопку аппарата (пик, экстремум кривой творческого акта) есть результат необъяснимых процессов в голове фотографа. Только ли в голове? Вспомните слова Картье-Брессона: «Поднося к глазам аппарат, фотограф интуитивно сосредотачивает на одной линии глаз, мысль и сердце». Но если он хочет продлить этот процесс «вложения себя» в снимок, он свободен так поступить. Оправданием служит конечный отпечаток.
Раскраска красками процесс отнюдь не механический, не совсем то, что в детских книжках-раскрасках. Можно сказать, это та же медитация, длительное размышление, результат которого есть расстановка акцентов на изобразительной плоскости снимка: выделение главного, приглушение второстепенного, достижение гармонии нюансов света и тени, отнюдь не малозначащих мелочей и главного.
Художники, фотографы – просто люди, - все они разные. Один может выложиться полностью в краткий миг экспозиции. Другому этого времени мало. Значит, первый – талант, а второй занимается не своим делом? Тот же Картье-Брессон вообще никогда не печатал собственноручно свои снимки. Гений решающего момента. Это когда успех фотографии = оказаться в нужный момент + в нужном месте. Зато потом вдруг стал тратить уйму времени на каждый рисунок: сколько решающих мгновений пропустил! А ведь с его авторитетом каждое нажатие на кнопку было бы решающим, со всеми вытекающими отсюда последствиями.
И был еще Ансел Адамс, признававший только авторскую печать. Потому что авторская печать – это большее «вкладывание себя», растягивание решающего момента на час-два, а может, и больше (не знаю, как долго «не отпускала» его каждая фотография?)
У художников то же: кто-то работает в технике «A’la Prima», создавая картину за один сеанс, другой несколько лет возвращается к одному и тому же холсту. И ни один критик не сочтет это достаточным поводом для сравнения их талантливости.

 
 
Думаю, любая техника, как в живописи, так и в фотографии, имеет право на жизнь, включая ту, которая использована в представленных снимках. В заключении хотелось бы остановиться еще на одном моменте.
На некоторых фотографиях, созданных мною за последнее время, присутствуют (чуть не сказал, живут) кроме таких ненатюрмортных объектов, как жуки и бабочки, (напомню, они мертвы, но пытаются играть роли живых и тем самым “нарушают” жанр), еще и старые снимки из семейного альбома. Тронутые безжалостным временем отпечатки, частью выцветшие и потрепанные, на которых мои близкие: бабушка и дедушка, отец и мать… теперь уже принадлежащие миру мертвых (тут “нарушения” нет), но на старых снимках они живы. И не отводится ли им в новых фотографиях роль живых? А это уж никуда не годится. Все эти перевоплощения и попытки реинкарнации не есть ли на деле лишь механические манипуляции со временем и пространством? Ну, скажите, зачем включать фотографию – самодостаточную и законченную в композиционном и информативном плане вещь – в еще одну фотографию? Не есть ли это лишь игра, такая же поверхностная и ни к чему не обязывающая, как в детстве? И куда могут завести (кроме очевидного нарушения жанра) эти «игры»? Мне нелегко ответить на этот вопрос. Прежде всего, это очень личное. Я все больше испытываю тягу к этим старым снимкам и все снова и снова пытаюсь вставить их в новый видеоряд. Насекомых можно оправдывать присутствием таковых на страницах романа Маркеса. Вспомните полчища рыжих муравьев, съедающих последнего из рода Буендиа, или стаи желтых бабочек Маурисио Бабилоньи, или мерзких скорпионов в купальне. Конечно, в романе постоянно ощущается и тесное переплетение мира мертвых и мира живых, но мне хотелось бы привести другой пример.

   
 
У некоторых народов, не затронутых цивилизацией, есть табу, запрещающее фотографировать человека. Попытка заснять человека на пленку рассматриваются ими как намерение украсть часть его «я» (души или того, что конкретное племя под этим понимает), которая перейдет во власть фотографа. Это запрещено строжайше. Но если человек мертв? Если это близкий тебе человек? Ты хочешь взять часть его души, по-детски наивно помещая его фотографию на лист своего снимка, и, конечно, эта попытка обречена на неудачу, ведь она (душа) уже принадлежит другому (надеюсь, вы поняли кому). «Неудачная», по-детски фантастическая и сумбурная, нежизненная «игра»,… но не бесполезная, не бессмысленная. Как и детские игры. И разве путь к истине не может проходить через игру,… именно детскую? Я убежден, что о самых главных вещах в жизни можно и нужно говорить по-детски наивно, прямолинейно, даже банально, не заботясь о красоте и изящности мысли. Пусть жуки лишь только кажутся живыми, а фотографии людей (умерших) похожи на кукол, вырезаемых детской рукой из модных журналов. Тот бессловесный диалог, который они ведут между собой на плоскости листа, а также с тем, кто в данном случае выступает в роли творца, и со зрителями (хочется надеяться), – имеет смысл.

 
   

Это попытка сказать близкому человеку слова, которые ты не успел, когда он был еще жив (зачастую, именно так всегда и бывает), подумать о важном и сокровенном в своей жизни (что далеко не всегда получается, глядя на «правильный» натюрморт), через других (включая братьев наших меньших) осознать себя, найти смысл в собственном существовании, приоткрыть тайну жизни. Хоть это немного и странно – что смысл творчества заключается в попытках обрести смысл. Но так в жизни и бывает.

Больше автору нечего сказать в свое оправдание.

 

 

 

 

 

 


Текст и фотографии:
© Сергей Шапочкин Волгоград 2005г.

 

 

 

 

Powered by 4images 1.7.13   Copyright © 2002 4homepages.de